Аннотация
В сборник «Зеленый шум» известного русского советского писателя M.M. Пришвина (1873–1954) вошли его наиболее значительные произведения, рассказывающие о встречах с интересными людьми, о красоте русской природы и животном мире нашей страны.
Старушка одна шла по дороге. Закружилась у нее голова: нездорова была.
– Видно, делать нечего, – сказала старушка, – пришел мой час помирать.
Огляделась вокруг себя, где бы ей получше было тут прилечь и помереть.
– Не два же века жить, – сказала она себе, – надо и молодым дать дорогу.
И увидела она чистую лужайку, всю покрытую густой травой муравой. Белая, чистая тропинка с отпечатками босых человеческих ног проходила через полянку. А посередине была старая разваленная поленница, мохом от времени закрылась, поросла высокими былинками. Понравилась эта мягкая поленница старухе.
– Не два же века жить! – повторила она.
И легла туда, в прутики, сама, ноги же вытянула на тропинку: пойдут когда нибудь люди, ноги заметят и похоронят старуху.
Под вечер идем мы с охоты по этой самой тропинке и видим: человеческие ноги лежат, а на поленнице воробьи между собой разговаривают. Чудесно это бывает на вечерней алой зорьке, воробушки так, бывает, соберутся кучкой и, как дружные люди, между собой наговориться не могут: «Жив!» – говорят, вроде того, как бы радуется каждый, что жив, и каждый об этом всем говорит.
Но вдруг все эти воробьи – пырх! – и улетели. А на месте их, среди былинок, показалась старушкина голова. Живой рукой мы тут чай развели, обогрели старуху, обласкали, она ожила, повеселела и стала нам рассказывать, как она тут, в этой поленнице, собралась помирать.
– Вот, милые охотнички, – рассказала она, – закружилась у меня голова, и я думаю: не два же века мне жить, надо дать дорогу и вам, молодым. Ну, легла я в эту мягкую поленницу, в эти самые былинки. И стало мне хорошо, как в раю. Так и подумала, что все кончилось мне на земле. И тут прилетели птички; думаю, наверно, райские, вот какие хорошенькие петушки и курочки, вот какие ласковые и уветливые. Я таких птушек на земле никогда не видала. А что они между собой говорили, то мне было все там понятно – один скажет: жив! и другой отвечает: и я жив! И все так повторяют друг другу: жив, жив, жив!
Простые птушки, подумала я, тут, в раю, понимают, как хорошо жить на свете, а у нас, на земле, люди все то жалуются, всем то им нехорошо.
Тут один петушок, задорный такой, сел на веточку против самого моего рта, чирикнул:
– На, вот тебе!
Долго ли петушку, и капнул мне в самый рот, и поняла я, что не на небе лежу, на земле.
– Что ж, – засмеялись мы, – или ты думала: в раю птицы не капают?
– Нет, батюшки мои милые, не к тому я говорю, что птицы на небе не капают, а к тому, что не след у нас на земле рот разевать.
... Я могу остаться в пятницу. Или в субботу. - Нет, сегодня, - раздражительно выговорила Лиза, - я этого хочу. - Я тоже, - просто ответил Головкер. И затем: - Останусь, если вы добавите мне рубль на такси. С возвратом, разумеется... Так они стали мужем и женой. Муж был инспектором-гигиенистом в управлении столовых. Жена, отдав ребенка в детский сад, поступила на фабрику. Работала там в местной амбулатории. А потом начались скандалы. Причем без всяких оснований. Просто Головкер был доволен жизнью, а Лиза нет. Головкер приобрел в рассрочку цветной телевизор и шкаф. Купил в зоомагазине аквариум. Стал задумываться о кооперативе. Лиза в ответ на это говорила: - Зачем? Что это меняет? И дальше: - Неужели это все? Ведь годы-то идут... Лиза, что называется, задумывалась о жизни. Прерывая стирку или откладывая шитье, говорила: - Ради чего все это? Ну, хорошо, съем я еще две тысячи пирожных. Изношу двенадцать пар сапог. Съезжу в Прибалтику раз десять... Головкер не задумывался о таких серьезных вещах. Он спрашивал: "Чем тебя не устраивает Прибалтика?" Он вообще не думал. Он просто жил и все. Лишь однажды Головкер погрузился в раздумье. Это продолжалось больше сорока минут. Затем он сказал: - Лиза, послушай. Когда я был студентом первого курса, Дима Фогель написал эпиграмму: "У Головкера Боба попа втрое шире лба!" Ты слышишь? Я тогда обиделся, а сейчас подумал - все нормально. Попа и должна быть шире лба. Причем как раз втрое, я специально измерял... - И ты, - спросила Лиза, - пять лет об этом думал? - Нет, это только сегодня пришло мне в голову... Через год Лиза его презирала. Через три года - возненавидела. Головкер это чувствовал. Старался не раздражать ее. Вечерами смотрел телевизор. Или помогал соседу чинить "Жигули". Спали они вместе редко. Каждый раз это была ее неожиданная причуда. Заканчивалось все слезами. А потом началась эмиграция. Сначало это касалось только посторонних...
