-- Умерли смирно, всем так дай бог. А жалеть их некому, никого после себя не оставили, -- прибавила она и опять вышла. Бестужев, пр..
- Да с той стороны. Вам здесь не место. - А вам-то что? - ответил мальчик развязно. - Уж не вы ли оплатили мой билет, мистер Мартин?..
Она была причиной того, что в течение всей весны и лета старый священник молился, чтобы господь бог отпустил ему грехи, которые он совершил за прошедшую зиму и совершит в будущем...
Аннотация
Жизнь канадского охотника за бобрами начинается описанием гибнущих от спекуляции канадских лесов, истребления последних остатков когда то священного для индейца животного – бобра – и кончается сознательной охраной и разведением бобров. Параллельно с описанием жизни бобров перед нами проходит жизнь автора – от носильщика, лодочника, пушника зверолова до видного сотрудника канадского заповедника и прославленного, переведенного на все языки писателя анималиста.
«ЗОЛОТЫЕ РОССЫПИ»
Для французского населения, среди которого у всех на глазах разыгралась драма с бобрами, было вовсе непонятно отношение индейцев к природе, их самоотверженная любовь к двум маленьким животным. Они смотрели на индейцев как на диво, как на остатки язычества. И Серая Сова, которому не раз приходилось выслушивать замечания в этом роде, соглашался возможно, что да, что все его благоговение к дикой природе является остатком язычества. Но что же из этого? Чем плохо такое чувство, если оно, развиваясь все сильней и сильней, приводит человека к необходимости деятельности, гораздо более благотворной, чем та, которой он занимался раньше. Вот исчезли те два маленьких существа, и он теперь хочет возместить потерю, чтобы они жили в сердцах множества людей и образы двух милых существ побуждали бы всех, кто может, охранять Бобровый Народ.
Старая шрапнельная рана, оставленная без призора за этот тяжелый месяц поисков маленьких друзей, открылась и вывела Серую Сову из строя. Давид Белый Камень, узнав о трудном положении своих друзей, бросил свою новую службу, пришел помогать. Ему что то пришло в голову, и он с какою то мыслью сидит и глядит теперь на остатки бочонка на берегу озера. Он покачал головой и улыбнулся Анахарео такой улыбкой, какой у него почти никогда не бывало.
– Знаешь, – говорит он, – я тоже вроде как бы захотел видеть бобров возле себя.
Оказалось, что где то, за двадцать пять миль отсюда, среди холмов Сахарная Голова, есть бобры он это узнал и хочет идти туда за ними, чтобы опять тут, возле людей, жили бобры. Услыхав это, Анахарео тоже хочет идти – помогать Давиду. Они скоро собираются и уходят Бобры действительно нашлись возле Сахарной Головы, в хатке их было четыре, но старик взял только пару – из за того, что бобровой матери было бы тяжело перенести плен, она бы погибла.
Анахарео всю дорогу несла их на спине в мешке, и они прибыли расстроенные, полуголодные – два комочка, которые можно бы спрятать в полулитровой банке, и весом каждый не больше ста граммов. Они были очень хрупкие, жизнь еле еле теплилась в их крошечных тельцах.
Давид остался еще на две недели, чтобы помочь поставить бобрят на ноги. Но как ни старались, маленький самец, названный Сахарной Головой, не выдержал и погиб. Самочка была тоже близка к этому не ела ни хлеба, ни сгущенного молока и лежала, положив голову на угол ящика. Хотя для населения, как сказано выше, непонятна была привязанность индейцев к животным и вообще их отношение к природе, но населению это все нравилось, оно сочувствовало и старалось помочь индейцам всеми средствами.
... Сейчас отвалю. Червонцев пятьдесят, как этому гусю уже отвалил!.. Возьмешь, вырежешь... (Телефон.) Да?.. Контрамарок не даем. Да. (Кладет трубку.) Вот типы! Возьмешь... (Телефон.) Никому не даем. (Вешает трубку.) Наказание божеское! Возьмешь, стало быть, задник... (Телефон.) Ах, чтоб тебе треснуть!.. Что? Никому не даем!.. Виноват.. Евгений Ромуальдович! Не узнал голоса. Как же... с супругой? Очаровательно! Прямо без четверти восемь пожалуйте в кассу. Всего добренького. (Вешает трубку.) Метелкин, будь добр, скажи кассиру, чтобы загнул два кресла посередине во втором ряду этому водяному черту.
Метелкин. Это кому, Геннадий Панфилыч?
Геннадий. Да заведующему водопроводом.
Метелкин. Слушаю.
Геннадий. Возьмешь, стало быть... Дыра-то велика?
Метелкин. Никак нет, маленькая. Аршин пять-шесть.
Геннадий. По-твоему, большая -- это версты в три? Чудак! (Задумчиво.) "Иоанн Грозный" больше не пойдет... Стало быть, вот что. Возьмешь ты, вырежешь подходящий кусок. Понял?
Метелкин. Понятно. (Кричит.) Володя! Возьмешь из задника у "Иоанна Грозного" кусок, выкроишь из него заплату в "Марию Стюарт"!.. Не пойдет "Иоанн Грозный"... Запретили... Значит, есть за что... Какое тебе дело?..
Телефон.
Геннадий (слушает). Нет, не дам. (Вешает трубку.) Еще что?
Метелкин. Велите вы школьникам, Геннадий Панфилыч, ведь это безобразие. Они жабами лица вытирают.
Геннадий. Ничего не понимаю.
Метелкин. Выдал я им жабы на "Горе от ума", а они вместо тряпок ими грим стирают.
Геннадий. Ах, бандиты! Ладио, я им скажу (Телефон звенит. Не снимая трубки.) Никому контрамарок не даем. (Телефон умолкает.) Ступай.
Метелкин. Слушаю. (Уходит.)
Геннадий. Первый час. Но если, дорогие граждане, вы хотите знать, кто у нас в области театра первый проходимец и бандит, я вам сообщу. Это Васька Дымогацкий, который пишет в разных журнальчиках под псевдонимом Жюль Верн. Но вы мне скажите, товарищи, чем он меня опоил? Как я мог ему довериться?
