Голубиная книга

Михаил Пришвин. Голубиная книга

Было высказано скромное желание оживить общественную жизнь
вопросами быта, и по всему литературному фронту пошло: Троцкий
сказал, Троцкий сказал...
Я слышал от писателей, которые называют себя "бытовиками",
что будто бы и нет никакого еще у нас быта: милиционера,
например, нельзя теперь описать, как раньше городового: сегодня
он милиционер, а завтра заведующий отделом МКМ (Московское
купоросное масло). Я бытовиков этих никогда не понимал; мне
казалось всегда, что чем дальше писатель от быта, тем он лучше
может, если захочет, и быт описать; мне казалось, что сам
писатель-бытовик является категорией быта, подобной
городовому... Единственное, что присуще писателю, рисующему
быт, -- это наличие в душе его некоторой доли уверенности, что
данное явление есть на самом деле, а не только его писательское
представление; это, с одной стороны, а с другой -- писатель не
должен быть, как фотограф, и просто переносить на бумагу то,
что он видит и слышит обыкновенными глазами и ушами. Сейчас у
нас господствует именно это последнее ложное представление, и
потому мы в газетах видим невозможные для чтения огромные
точные отчеты без всякой попытки со стороны самого автора между
ее угловыми фактами жизни провести свою волшебно сокращающую
диагональ.
Один "вопрос быта" меня сейчас очень занимает. Раньше я
очень интересовался русским человеком в отношении его к церкви,
с одной стороны, и той природной религиозности, которую
называют "язычеством". Теперь тот же простой русский человек
становится перед лицом науки, противоставляемой религии; в
существовании такого бытового типа я имею полную уверенность,
встречаю его на каждом шагу...
Вот, например, -- я ехал из деревни в Москву на конференцию
по вопросу хозяйственной организации центрально-промышленной
области; рядом со мной сидел в вагоне кустарь-скорняк, напротив
-- молодой человек в военной форме, восточного типа, армянин
или грузин -- политический работник, -- остальная публика --
все кустари-башмачники. У меня есть работа по изучению
производственного быта кустарей, и я, не теряя времени, занялся
скорняком и скоро выудил у него ценные для меня сведения, что
скорняки, изготовляющие ценные меха, вообще развитее других
кустарей, и это очень понятно: они имеют дело с модными
магазинами, с франтихами-женщинами и научаются особому тонкому
обхождению. В то же самое время, оказывается, что ни один вид
кустарного промысла так не пострадал от революции, как
скорняческий, именно потому, что в те годы исчезла модная
женщина.
-- А как теперь? -- спросил я.

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (9) : 1 2 34 5 6 7 8 9

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...
О, пробуди в нас честные стремленья,
Стряхни могильный сон, восстань, поэт!

Твоя душа была звездой блестящей,
Твой голос был как светлый вал морской -
Могучий, и свободный, и звенящий;

Ты твердо шел житейскою тропой.
Будь вновь для нас зарею восходящей,
Будь факелом над смутною толпой!

* * *

Я говорю: Какое побужденье,
Какой толчок в теченье долгах лет
Отшельника манил в лесную чащу
К его безмолвной келье? Что его
В пустыне укрепляться заставляло,
Как бы бросать там навсегда свой якорь,
Пока он не смежит свои глаза,
В последний раз послав свой взгляд прощальный
На солнце и на звезды? - О, не только
Страх пред мечом грозящим, угрызенья,
Обиды, не поправленные роком,
И оскорблений боль неотомщенных,
Таких, что отомстить за них нельзя,
Растоптанная гордость, перемена
В благополучьи, ужас нищеты,
Что ум на край безумия приводит,
Обманутая дружба, боль влеченья,
В другом не пробудившего взаимность,
С отчаянием слитая любовь
Иль мука, что дошла до агонии; -
Он не всегда бежал от нестерпимых,
Невыносимых пыток; но нередко,
Влекомый безмятежным наслажденьем,
Он счастия искал, свободы, мира;
Затем что в нашем счастьи - ощущение
Центральное есть мир.
Ему хотелось видеть постоянство,
Что было, есть и будет бесконечно,
Себе такой награды он искал...

Бальмонт Константин Дмитриевич
«Из Вордсворта»