От земли и городов

Михаил Пришвин. От земли и городов

История цивилизации села Талдом.

По Савеловской железной дороге от ст. Талдом до Кимр на
Волге (18 верст) лежит глухое болото Ворогошь, в старые времена
приют беглецов от церкви, государства и общества; на берегу
этого болота теперь живут ремесленники, разного рода сапожники,
башмачники, скорняки, портные, всего в краю насчитывают
двенадцать, или тринадцать ремесл, но в подавляющем числе
талдомские -- башмачники и кимрские -- сапожники. Не надо себе
представлять, что ремесленники распределены только в этих
крупных центрах, их гораздо больше в деревнях, и так, что если
портные, то вся деревня -- портные, и даже две-три под ряд,
скорняки, так опять все на-чисто скорняки, а башмачники, даже
по своим специальностям, несколько деревень под ряд занимаются
детской обувью, дальше, тяжелой обувью, еще дальше легкой,
красивой; есть деревня, где живут одни пастухи, которые ранней
весной являются в близлежащий центр со своими рожками, трубят
там на базаре, играют и нанимаются на лето. Чрезвычайно
интересный край для исследователя, благодарный в высшей
степени, потому что мало-мальски вдумчивому человеку легко
можно ввести всевозможные улучшения в рутинные приемы всех этих
ремесел.
Что это, скудость болотистой почвы оторвала население от
исключительного занятия земледелием, или, может быть,
промышленная инициатива явилась наследством относительного
чувства свободы, которую обрели себе Ворогошские беглецы, изгои
церкви, государства и общества? Я ничего не могу ответить на
этот вопрос, потому что нет никаких источников для изучения
края, и скудные сведения, с большим трудом добытые, взяты мной
из неизданных записок бывшего священника, о. Михаила
Крестникова (в революцию он снял с себя сан и отдался истинному
своему призванию, кооперации).
Талдом -- записано у М. Крестникова -- вернее всего слово
татарское и значит стоянка, а может быть и финское -- желтая
земля. Есть и простодушная легенда о русском происхождении
слова: было местечко Великий Двор, куда с'езжались для
отбывания общественных работ крестьяне, приписанные к
монастырям; однажды, этот двор сгорел, и когда выстроили новый,
архиерей сказал: "вот и стал дом", с этого будто бы и начался
Талдом. В XVIII веке тут проходила дорога от низовий Волги на
Петербург, талдомцы ездили по ней в Саратов, там ознакомились с
кожевенными товарами и начали свое местное производство обуви.
На первых порах обувь эта была "кирпичи", так назывались
мужские башмаки, потому что в них между стелькой и подошвой
прокладывался слой глины. О тяжести такой обуви можно судить по
преданию о силаче Ефреме Соколове, который снес в Москву в один
день (сто верст) сто пар кирпичей, весивших девять пудов.

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (9) : 1 2 34 5 6 7 8 9

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...
Если оставить в стороне гений Данте и Вергилия, мы вполне сможем
сравнить себя с ними, ибо ворота, что ведут в усыпальницу аббатства
Сен-Дени и вот-вот распахнутся перед нами, во многом подобны вратам ада: и
над ними могла бы стоять та же самая надпись. Так что, будь в руках у нас
факел Данте, а проводником нашим Вергилий, нам недолго пришлось бы бродить
среди гробниц трех царствующих родов, погребенных в склепах старинного
аббатства, чтобы найти могилу убийцы, чье преступление было бы столь же
отвратительно, сколь преступление архиепископа Руджиери, или могилу жертвы,
чья судьба так же плачевна, как судьба узника Пизанской башни.
Есть на этом обширном кладбище, в нише слева, скромная гробница, возле
которой я всегда в задумчивости склоняю голову. На ее черном мраморе рядом
друг с другом высечены два изваяния - мужчины и женщины. Вот уже четыре
столетия они покоятся здесь, молитвенно сложив руки: мужчина вопрошает
всевышнего, чем он его разгневал, а женщина молит прощения за свою измену.
Изваяния эти - статуи безумца и его неверной супруги; целых два десятилетия
умопомешательство одного и любовные страсти другой служили во Франции
причиной кровавых раздоров, и не случайно на соединившем их смертном ложе
вслед за словами: "Здесь покоятся король Карл VI, Благословенный, и
королева Изабелла Баварская, его супруга" - та же рука начертала:
"Помолитесь за них".
Здесь, в Сен-Дени, мы и начнем листать темную летопись этого
удивительного царствования, которое, по словам поэта, "прошло под знаком
двух загадочных призраков - старика и пастушки" - и оставило в наследство
потомкам лишь карточную игру, этот насмешливый и горький символ вечной
шаткости империй и удела человеческого.
В этой книге читатель найдет немного светлых, радостных страниц, зато
слишком многие будут нести на себе красные следы крови и черные - смерти.
Ибо богу угодно было, чтобы все на свете окрашивалось в эти цвета, так что
он даже превратил их в самый символ человеческой жизни, сделав ее девизом
слова: "Невинность, страсти и смерть"...

Дюма Александр (Alexandre Dumas)
«Изабелла Баварская»