Мы с тобой. Дневник любви

М.М.Пришвин, В.Д.Пришвина. Мы с тобой. Дневник любви

Пролог

Москва. Зима 1939--40 года. Люди миллио-нами безвинно томятся и умирают
в тюрьмах, ссылках, лагерях. Над миром нависла черной тучей война. В это
страшное небывалое время встречаются двое, и из их встречи рождается любовь.
Несмотря на точтолюбовь эта протекает среди общих страданий, перед
лицом которых она должна бы укрыться в тени и неприметно-сти, несмотря на
то, что она рождается не просто, не сразу, самим любящим дается тяже-ло и
писать о ней -- будто груз поднимать на плечи, несмотря на все это, мы
должны о ней писать.
Впрочем, от себя рассказывать придется мало: перед нами лежат
собственные записи двух уже ушедших из жизни людей -- их общий дневник.
Открываем наугад, читаем: "До-веду любовь свою до конца и найду в конце ее
начало бесконечной любви переходящих друг в друга людей. Пусть наши потомки
знают, какие родники таились в эту эпоху под скалами зла и насилия".
Рукопись огромна. Бумага уже начинает желтеть, местами рассыпается на
сгибах. Что выбрать?все здесь взаимосвязано, все важно. Мы берем ее начало.
В нем -- близкое каждому, и пусть люди после нас будут читать его, как свое:
остается жить с людьми то, что прикосно-венно поэзии.
Это будет книга о любви, но мы не стра-шимся такой ограниченности
темой: любовь нужна не меньше, чем хлеб, а о хлебе люди хлопочут откровенно,
неутомимо.
В рассказе два основных лица. Писатель Михаил Пришвин, стоящий уже на
пороге ста-рости. Охотник, путешественник, он еще полон сил и писательских
замыслов. Уже прошло три года, как он живет один в полученной им, нако-нец,
после долгих хлопот московской квартире. До того он жил в небольшом
подмосковном городке, где осталась его жена, куда приезжают взрослые
семейные сыновья. Он навещает жену, подолгу гостит. Так, незаметно, не
причиняя никому ненужной боли и не подчеркивая отда-ления, осуществляет
старый писатель давно задуманное им одиночество.
"С завтрашнего дня я начинаю это одиноче-ство, которое будет
вступлением к будущему одинокому житию в деревне",-- пишет он 5 июля 1937
года в дневнике. И через два года:"Надо уйти, как подготовил. Надо
проститься, надо расстаться, не оскорбляя прошлого".
Почему пришел такой конец?Не будем здесь поднимать завесу над драмой
чужой жиз-ни. Так случилось.
Идут черные предвоенные годы. "Какая скорбь в душе, какая бесконечная,
ужасная картина падения человека... Друг мой, чистый невинный человек,
погиб, но и злой недруг полетел к чертям, и самый заскорузлый себялю-бец,
нашедший в бюрократизме себе защиту, теперь трепещет как осиновый лист. Друг
мой погиб, но я готов завтра же разделить его участь: у меня все к этому
приготовлено. Так зачем же унывать: день-то, кажется, еще мой ".

Источник: Библиотека Максима Мошкова

Страницы: (176) : 1 2 34 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 ... >>

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

..... Я думаю, что, когда на все и вся снизойдет
великая тишина, музыка наконец восторжествует. Когда все снова всосется в
матку времени, хаос вернется на землю, а хаос -- партитура действительности.
Ты, Таня, -- мой хаос. поэтому-то я и пою. Собственно, это даже и не я, а
умирающий мир, с которого сползает кожура времени. Но я сам еще жив и
барахтаюсь в твоей матке, и это моя действительность. Дремлю... Физиология
любви. Отдыхающий кит со своим двухметровым пенисом. Летучая мышь -- penis
libre. Животные с костью в пенисе. Следовательно, "костостой"... "К счастью,
-- говорит Гурмон, -- костяная структура утрачена человеком". К счастью?
Конечно, к счастью. Представьте себе человечество, ходящее с костостоем. У
кенгуру два пениса -- один для будней, другой для праздников. Дремлю...
Письмо от женщины, спрашивающей меня, нашел ли я название для моей книги.
Название? Конечно: "Прекрасные лесбиянки".
Ваша анекдотическая жизнь. Это фраза господина Боровского. Я завтракал
с ним в среду. Его жена -- высохшая корова -- во главе стола. Она учит
сейчас английский. И ее любимое слово -- "filthy", что значит "грязный",
"отвратительный", "мерзкий". Вам не понадобится много времени, что?"
разобраться, что это за язвы на заднице, эти Боровские. Но подождите...
Боровский носит плисовые костюмы и играет на аккордеоне. Неотразимое
сочетание, особенно если учесть, что он неплохой художник. Он уверяет, что
он поляк, но это, конечно, неправда. Он -- еврей, этот Боровский, и его отец
был филателистом. Вообще весь Монпарнас -- сплошные евреи. Или полуевреи,
что даже хуже. И Карл, и Пола, и Кронстадт, и Борис, и Таня, и Сильвестр, и
Молдорф, и Люсиль. Все, кроме Филмора. Генри Джордан Освальд тоже оказался
евреем. Луи Никольс -- еврей. Даже ван Норден и Шери -- евреи. Фрэнсис Блейк
-- еврей или еврейка. Титус -- еврей. Я засыпан евреями, как снегом. Я пищу
это для своего приятеля Карла, отец которого тоже еврей. Это все необходимо
понять.
Из всех этих евреев самая очаровательная -- Таня, и ради нее я бы сам
стал евреем...

Миллер Валентин Генри
«Тропик Рака»